Э.Абрамян
С.Горожанин
С.Дробязко
М.Сурдин
С.Чуев

Наша страна

Оstbatalion

История Власовской армии

Между Сталиным и Гитлером

Журнал "Посев"

"Евразийский вестник"

 
Из воспоминаний Антона Ивановича Деникина

Из воспоминаний Антона Ивановича Деникина. Благодаря Дмитрию Леховичу, автору книги «Белые против крас­ных», этот маленький кусочек из творчества выдающегося русского генерала и писателя дошел до нас впервые в 1992 г.

Антон Иванович был потрясен встречами с советскими военнопленными. Дмитрий Лехович написал следую­щее: «И несмотря на свое бескомпромиссно-отрицательное отноше­ние к русским эмигрантам, коллаборировавшим с немцами, в этом новом явлении русских военнопленных в германских мундирах Де­никин видел просто русских людей, попавших в великую беду, и от­несся к ним сердечно, хотя к внешней их оболочке — отрицательно».

 

 

«В последнюю войну на востоке наблюдалось явление, до сих пор в истории международных войн небывалое. Германское командова­ние для пополнения своих рядов обратилось к формированию частей из захваченных пленных, а также из населения оккупированных об­ластей России. Столь рискованный опыт оказался возможным в ре­зультате отрыва русского народа от власти, извратившей своей ока­янной практикой самые ясные основы национального самосознания.

Очутившись в плену, русские с первого же дня попадали в невы­носимые условия, неизмеримо худшие, нежели для пленных всех дру­гих воюющих держав. И не только в первое время, когда, может быть, трудно было организовать прием столь неожиданно большого числа людей, но и во все последние годы.

Их гнали по дорогам, не считаясь с расстоянием и человеческой возможностью, без пищи и питья. И когда кто-либо от чрезмерной усталости падал или, желая утолить невыносимую жажду, наклонял­ся над придорожной канавой, его приканчивала стража штыком или пулею... Их держали по много суток под открытым небом во всякую погоду, иногда в снегу, в отгороженных колючей проволокой простран­ствах, в ожидании не хватавших транспортных средств. И тоже без всякой еды и что хуже — без воды... Ими набивали поезда, состояв­шие из открытых платформ, на которых в спрессованном положении без возможности шевелиться они находились по 3—4 дня. В этой ды­шащей испражнениями человеческой массе среди живых стояли тор­чком и мертвые...

Мне рассказывал француз, вернувшийся из плена и лагерь кото­рого находился по соседству с русским, что, когда к их расположе­нию подъехал один из таких поездов, русские военнопленные бук­вально закостенели, не могли двигаться. Немцы отрядили французов, которые стали переносить русских на руках и носилках. Живых кла­ли на пол в бараках, мертвых сбрасывали в общую яму...

Русских пленных, говорил другой француз, легко узнать по гла­зам: глаза у них особенные. Должно быть, от страдания и ненависти. В русских лагерях жизнь была ужасна. Многие бараки, особенно в первое время, — с прогнившими крышами. Ни одеял, ни подстилки на нарах. Грязь и зловоние. Обращались немцы с русскими пленны­ми хуже, чем со скотом. Голод свирепствовал необычайный. В пищу давали от 100 до 200 грамм хлеба и один раз в день горячую грязную бурду с небольшим количеством картофеля, который бросали в ог­ромный общий котел прямо из мешков, не только с шелухой, но и с землей. Иногда картошку заменяли шмыхом — отбросами сахарных заводов. Кормили продуктами, оставленными при отступлении боль­шевиками, которые перед тем обливали их керосином. Эту тошнот­ворную дрянь ели. С отвращением и проклятием, но ели, чтобы не умереть с голоду. При этом ввиду отсутствия посуды приходилось хле­бать из консервных банок, из шапок или просто пригоршнями.

Малейший протест вызывал расстрел. Бессильные люди броди­ли как тени. Многие доходили до такой степени истощения, что сидя под солнечной стеной барака, не имели сил подняться, чтобы дойти до бочки с водой, чтобы утолить жажду. Немецкая стража, собирая для поверки, подымала и подгоняла их палками.

Часто случались эпидемии дизентерии. Больным никакой помо­щи не оказывалось, им предоставляли медленно умирать. Каждое утро немецкие санитары в специальной одежде и масках заходили в бара-.ки и баграми вытаскивали трупы, которые сваливали, как падаль, в общие ямы. Около каждого русского лагеря в таких «братских» мо­гилах нашли упокоение десятки тысяч русских воинов.

Пленным всех народностей приходило на помощь их правитель­ство и Красный Крест. Русские же ниоткуда не получали, ибо мос­ковская власть в международном Красном Кресте не состояла, и со­ветские воины были брошены на произвол судьбы своим правитель­ством, которое всех пленных огульно приказало считать «дезертира­ми» и «предателями». Все они заочно лишались воинского звания, именовались «бывшими военнослужащими» и поступали на учет НКВД, так же как и их семьи, которые лишались продовольственных

карточек.

Об этом известно было в лагерях, и это обстоятельство еще бо­лее отяжеляло душевное состояние военнопленных, которые не только материальной, но и моральной поддержки ниоткуда получить не мог­ли. Они чувствовали себя в безвыходном тупике, обреченными на медленную гибель.

При таких условиях, когда немецкое командование предложило этим людям, обратившимся в живые скелеты, нормальный военный паек сво­их солдат, чистое белье и человеческое отношение, многие согласились одеть немецкий мундир, тем более что им было объявлено, что из них будут формировать части для тыловой службы и работы.

Пусть, кто может, бросит в них камень...

Однажды в тот захолустный французский городок на берегу Ат­лантического океана, где я прожил годы немецкой оккупации, при­был русский батальон. Прибыл совершенно неожиданно и для нас, и для самих «добровольцев», которых немцы посадили в поезд в За­падной России, места назначения не объявили и везли без пересадок, не выпуская со станций, до конечного пункта. Среди них были люди разного возраста— от 16 до 60 лет, разного социального положе­ния — от рабочего до профессора, были беспартийные, комсомоль­цы и коммунисты.

Эти люди толпами приходили ко мне, а когда германское коман­дование отдало распоряжение, воспрещающее «заходить на частные квартиры», пробирались впотьмах через заднюю калитку и через за­бор поодиночке или небольшими группами. Длилось наше общение несколько месяцев, пока батальон не перебросили на фронт, против высаживающихся англо-американцев.

Говорили обо всем: о советском житье, о красноармейских по­рядках, о войне, об укладе жизни в чужих странах, и прежде всего о судьбе самих посетителей. Была в ней одна общая черта, выражен­ная советской жизнью и условиями плена — камуфляжа. Еще перед сдачей все коммунисты и комсомольцы зарывали в окопе свои партий­ные и комсомольские билеты и регистрировались в качестве беспар­тийных. Многие офицеры, боясь особых репрессий, срывали с себя знаки офицерского достоинства и отличия и заявляли себя «бойца­ми». Стало известно, что семьи «без вести пропавших» продолжают получать, паек, а семьи плененных преследуются, и многие, попав в плен, зарегистрировались под чужой фамилией и вымышленным ме­стом жительства. Когда вызвали «добровольцев»-казаков, записыва­лись казаками и ставропольцы, и нижегородцы, и плохо говорившие по-русски чуваши...

В толпе всегда мог оказаться доносчик, и потому вопросы, кото­рые мне задавали, хотя и были часто весьма деликатными, облека­лись в самые безобидные формы, В этом искусстве подсоветские люди весьма преуспели... Между нами происходили разговоры вроде сле­дующего:

— А далеко ли отсюда до испанской границы?

— Сто километров.

— И все лесом?

— Последняя треть пути безлесная.

— На границе французы?

— Нет, границу охраняют, и весьма бдительно, немцы.

Один только раз кто-то, не то по простоте, не то по умыслу, нару­шил нейтральный тон наших бесед, задав мне вопрос:

— Скажите, генерал, почему вы не идете на службу к немцам? Ведь вот генерал Краснов...

— Извольте, я вам отвечу: генерал Деникин служил и служит толь­ко России. Иностранному государству не служил и служить не будет.

Я видел, как одернули спрашивающего. Кто-то пробасил: «Ясно».

И никаких разъяснений не потребовалось.

Не было ни одной группы посетителей, не проходило ни одного дня, чтобы мне не задавали с нескрываемой скорбью сакраменталь­ный вопрос:

— Как вы думаете, вернемся мы когда-нибудь в Россию? Видно было, что никто уже не верит в победу немцев, и у меня

перед большой картой, на которой линия фронта неизменно и быст­ро продвигалась на запад, толпились люди, испытавшие, видимо, двойное чувство: подсознательной гордости своей родиной и своей армией и... страха за свою судьбу.

Приходили ко мне и малыми группами сжившихся между со­бой друзей, и тогда разговор терял свой условный характер и ста­новился доверительным. Приходили старики — участники белого движения, которые ни в чем не изменились за 25 лет большевист­ского режима... Приходило много молодежи, мало по-настоящему образованной, с превратными понятиями, но развитой больше, чем было в наше время, любознательной и ищущей. Они не скрывали от меня, что состояли в комсомоле; но, видимо, при столкновении с внешним миром глаза их открывались и коммунистическая тру­ха спадала с них легко... Большинство уверяли, что поступили в комсомол только потому, что иначе «не было никакого выхода в

жизни».

Приходили разновременно и два коммуниста. Один— офи­цер — пытался даже доказывать коммунистические «истины», явно зазубренные из краткого конспекта истории партии, и похваливался советской «счастливой жизнью». Но, уличенный в неправде, со­знавался, что пока ее нет, но будет... Другой коммунист, более скромный, нерешительно оправдывался в своей принадлежности к партии.

Я спросил:

— Скажите, чем объяснить такое обстоятельство: вам известно, что, если бы немцы узнали, что вы коммунист, вас бы немедленно расстреляли. А вы не боитесь сознаться в этом?

Молчит.

— Ну, тогда я за вас отвечу. Перед своими советскими вы не от­кроетесь, потому что 25 лет вас воспитывали в атмосфере доносов, провокации и предательства. А я, вы знаете, хоть и враг большевиз­ма, но немцам вас не выдам. В этом глубокая разница психологии ва­шей — красной и нашей — белой.

Из длительного общения с соотечественниками в немецких мун­дирах я вынес совершенно определенное впечатление, что никакого пафоса борьбы русско-германского сотрудничества среди них в ог­ромном большинстве нет и в помине. Просто люди попали в тупик и искали выхода. В тупик между ужасными условиями концентраци­онных лагерей и огульной советской властью пленных как «дезерти­ров» и «предателей», со всеми вытекающими отсюда последствия­ми. Так, по крайней мере, все они думали.

Но все, положительно все, испытывали страшную тоску по роди­не, семье и дому. Невзирая на все тяготы советской жизни, невзирая на ожидающие их кары, многие готовы были вернуться в Россию при пер­вой возможности. Отрицательное отношение к немцам не только выс­казывалось у меня, в четырех стенах, но и выносилось на улицу, в ка­баки, где русские люди братались с французами, запивали свое горе и громко, открыто поносили «бошей». Где полупьяный казак, заучивший несколько французских слов, показывая на свой мундир, говорил:

- Иси - - алеман!

И потом, рванув за борт, показывая голую грудь:

- Иси — рюсь!

Надо сказать, что большинство чинов этого батальона были плен­ные 1941--1942 годов- - времени поражения Красной Армии и ис­ключительно тяжелого режима концентрационных лагерей, и потому с несколько пониженной психофизикой.

В своих собеседниках я видел несчастных русских людей, зашед­ших в тупик, и мне было искренне жаль их. Они приходили ко мне, ища утешения. Великодушие со стороны «отца народов» я им, конеч­но, сулить не мог, но с полным убеждением заверял, что всякая дру­гая русская или иностранная власть осудит, но простит. Если толь­ко... во благовремение они вырвутся из немецкого мундира...

Общей была решимость, когда приблизятся союзники, перебить своих немецких офицеров и унтер-офицеров и перейти на сторону англо-американцев. В этой решимости их укрепляло еще то обстоя­тельство, что в расположение русских частей сбрасывались союзны­ми аэропланами летучки с призывом не сражаться против них и пе­реходить на их сторону и с обещанием безнаказанности.

Когда они спрашивали меня, можно ли верить союзникам, я с полной искренностью и убеждением отвечал утвердительно, потому что мне в голову не могло прийти, что будет иначе... Большинство русских батальонов при первой же встрече сдалось англичанам и аме­риканцам».



Плакаты
Листовки
Издания
Униформа
Знаки различия
Награды
Организации
Музыка
Документы

«ХиВи»
«ВАРЯГ»
«ДРУЖИНА»
РОНА
Казачьи части
Вооруженные силы КОНР
Восточные легионы
РОА OSTFRONT